lilkindad (lilkindad) wrote,
lilkindad
lilkindad

Categories:

ключевое слово

В доме тишина. Один ребенок спит, другой в школе еще, жена в больнице. Я словно капитан корабля, который выпал из бури в штиль. На ближайший час, по крайней мере.

Сажусь, и пытаюсь переложить волны мыслей в строчки слов. Неделя прошла уже после возвращения с домановского курса, и волны понемногу утихают.

В приглашающих документах, а также во введении в лекции, и письменно и устно, не один раз звучала одна и та же фраза. О том, что мне предстоит неделя, которая, возможно, окажется самой значительной в моей жизни.

Натыкаясь раз за разом на эту фразу, я старался относиться снисходительно к ее патетической сути. Все мы не вчера родились, видали и любовь, и смерть, и рождение, переживали радость, счастье, потрясения, приобретения и потери, оттого высокая патетика только режет глаз. В мои сорок шесть лет я давно уже не верю в какие-то вещи, способные меня поразить.

Но я попался.

Что же такого особенного там было? – пытаюсь я понять.

Большая часть лекций шла в видеозаписи. С большого белого экрана говорил молодой еще, энергичный, семидесятисемилетний Гленн Доман, с белой бородкой, в очках с широкими толстыми линзами, в костюме песочного цвета, застегнутом на верхнюю пуговицу пиджака. Он рассказывал про мальчика, не помню его имени, который родился с травмой головного мозга, приведшей к кровоизлиянию, гематоме.

Чтобы спасти ребенка, врачи вскрыли ему череп, и удалили гематому. Это довольно сложная операция, а учитывая, что оперировали новорожденного, очень рискованная. В данном случае риск не оправдался, и ребенок умер на операционном столе.

Однако современная медицина имеет в своем арсенале достаточно сильных средств. Мертвому ребенку вскрыли грудную клетку, и сделали ему открытый массаж сердца. И оживили его. Они спасли ребенку жизнь.

Но, к сожалению, они не смогли спасти его мозг. В результате кислородного голодания мозг потерял огромное количество нейронов. И, отдавая впоследствии спасенного ребенка родителям, врачи честно сказали им об этом. О том, что с такой обширной травмой мозга их ребенок никогда не сможет стать обычным, таким как все. Он будет особенным. Он будет очень, очень особенным. «Мы сделали все, что смогли» - закончили они.

«А что же НАМ теперь делать?» - спросили родители.

Я находился в аудитории, где тесными рядами сидели еще сто таких же, как я. Слетевшихся сюда, на русскоязычную лекцию, со всех концов бывшего союза. Перед каждым из нас стояла табличка – Брест, Киев, Москва, Тула, Магадан, Владивосток, и т.д. Лежала синяя папка с конспектами лекции, мы были в наушниках, через которые можно было слышать английскую речь или русский перевод. Мы были в куртках и пальто, потому что в помещении поддерживалась очень низкая температура. Мы дышали и грели своим дыханием один и тот же воздух, впитывали одни и те же слова. В какой-то момент я почувствовал, что слово МЫ оказалось вдруг наполненным каким- то особенным, никогда ранее не переживаемым смыслом. Наши сердца бились как одно, это было слышно. Мы были связаны в один узел – у каждого из нас была своя история с таким вот ребенком, над которым медицина проделала все, что смогла, и отдала его нам, разведя руками. У нас был один на всех вопрос – «А что же НАМ теперь делать?»

Курс лекций назывался «Что делать, если у твоего ребенка поврежден головной мозг».

Пожалуй, я ни разу в жизни не был в такой однородной среде, как на этот раз. Знаете ли, в любом собрании, будь то школьная параллель, или армейская рота, или университетский поток, или туристический слет, или клуб футбольных фанатов, или зрительный зал филармонии, или трудовой коллектив, или церковная праздничная служба – всегда найдется некоторое число шелупони, которая дует не в струю.

Впервые в жизни я находился в чистой, кристально чистой среде. Никакой шелупони даже в принципе. Вопрос «А что же НАМ теперь делать?» звучал открыто, широко, множился стоголосым эхом. Это совсем не то, что слышать его в одиночестве своих стен.

В последний день лекций, уже получив сертификаты, уже прощаясь, каждый из нас вставал, и говорил в микрофон о своих впечатлениях. А стаффы сидели напротив, и слушали. Мы говорили о своих потрясениях, пережитых тогда, когда с нами случилась наша история, и о пережитых теперь, когда Доманы, собрав весь свой шестидесятилетний опыт и фантастический профессионализм, словно изнутри показали нам мир наших детей, спрятанный в несовершенном теле, их чувства, их ощущения, их способности, их возможности. О своих эмоциях, которые переживаешь, когда узнаешь ответы на вопросы, которые медицина обходила молчанием. О своем преклонении перед величием, человечностью домановской философии, противостоящей косности, невежеству, лицемерию, бездушию, алчности, цинизму технотронного общества.

Не было ни одного человека, который не нашел бы слов, чтобы сказать. Я видел людей, которые плакали. Взрослых дядь и теть, по щекам которых катились слезы, но они их не вытирали. К последнему дню лекций их и вытирать-то уже нечем было. Лично я уже давно использовал уголок моего шерстяного шарфа. Хотя до этого казалось, что никаких нервов у нас давно и в помине нет.

И уже совсем на выходе, когда щелкали фотокамеры и подписывались автографы, я спросил у Дагласа Домана. Вначале я сказал ему о том, что услышанное здесь нами хорошо бы знать и другим людям. Ведь тут звучали просто невероятные, потрясающие вещи. Я сказал ему, что знаю хорошего, знаменитого врача, которому несомненно было бы это интересно, может ли он посетить лекции? Он спросил – «У этого врача есть ребенок с повреждением мозга?» Я сказал, что у него тысячи детей с повреждениями мозга, он их как раз-то и лечит. Он спросил – «У него есть СВОЙ ребенок с повреждением мозга?» Я ответил, что вряд ли.. Даглас улыбнулся американской пластиковой улыбкойи ответил – «sorry».

Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 10 comments