March 4th, 2015

голубиный народ

Преимуществом боксового отделения детской инфекционной больницы является свой собственный выход в больничный двор. Поскольку пациенты наполовину находятся на самоообеспечении, и родня время от времени подносит припасы, то свободному входу и выходу персонал не препятствует.

Чтобы немного разбавить однообразие дня, я заворачиваю Лильку в одеяло, и выношу под навес галереи, которая тянется за окнами вдоль всего отделения. Присаживаюсь на корточки, упираюсь спиной в штукатурку стены, сидим пускаем пар изо рта в зябкий, но свежий воздух.

Тут же с крыши соседнего корпуса к нам устремляется ватага голубей. Рассаживаются на перилах ограждения, и, подвернув головы, вопросительно заглядывают одним глазом. Достаю из кармана полпачки печенья, голубиный народ шумно взмахивает крыльями, и вот уже нетерпеливо топчется прямо под руками.

Я слышал, что в Германии есть законы, запрещающие кормить голубей в городах. А в Индии, говорят, коровы гуляют прямо на улицах. А в Непале, вроде бы, запрещено убивать бродячих собак. Много всяких чудных законов мы напридумывали. Крошу печенье, и сыплю на мокрый бетон.

Голубиная ватага, однородная издалека, вблизи начинает проступать индивидуумами. Некоторые особи вдвое превосходят размерами остальных. Их оперение лоснится глянцем, двигаются они важно, хоть и не слишком ловко. Есть кучка стремительных проныр среднего калибра, которые ухитряются ткнуть в одну крошку четырьмя клювами одновременно. Еще одна особь с неимоверно крупной головой вообще в ближнем рассмотрении оказалась галкой. При всем этом разнообразии, голубиный народ удивительно миролюбив, я не видел ни одной стычки. Кто успел, тот и съел, и снова все глаза на руку подающую.

А рука подающая тем временем заприметила одного голубя, которому достается исключительно мимо клюва. Одежка его совершенно серая и тусклая, росточком мал, а движения такие неловкие, будто на поле с игроками вынесло зрителя. И я начинаю пробовать подкормить этого бедолагу.

Однако, не тут то было. При всем миролюбии голубиного народа, ни один из граждан даже не собирается отказываться от своей ловкости и профессионализма в его пользу. Ни одна крошка до заморыша не долетает.

Похоже, что голубь подслеповат. Кусок печенья лежит под ногами, а он вертит головой туда-сюда. Секунда, и ловкие товарищи вытаскивают печенюшу у него из-под лап в четыре клюва.

Вообще, у голубей, оказывается, зрение просто фантастическое. Кажется, они способны видеть крошки даже с соседней крыши. Своими верткими головами, будто радарами, они провожают летящую из моих рук добычу, и моментально оказываются в клевом месте. Мало того, у них потрясающая способность к вычислению баллистической траектории. Я пытаюсь их обмануть, направляя движения руки туда и сюда без всяких крошек, и вся эта шустрая толпа тут же устремляется к ожидаемому месту падения корма.

Голубь, между тем, благодаря своей подслеповатости оказывается в преимуществе. Уведя толпу фальшивым движением руки в сторону, я бросаю крошки ему. Но тут оказывается, что и этим преимуществом он воспользоваться не в силах. Похоже, что у него нарушена также и координация движений. Да и скорость совсем не та. И вообще, даже склевав крошку, он умудряется выронить ее наземь. И пока клювы товарищей сноровито стучат по бетону, он вертит своей нелепой башкой над их хлопотливыми холками.

Сидя на корточках, я продолжаю манипулировать голубиным народом, словно дирижер оркестром. Оркестр виртуозно справляется с задачей, хоть ты в цирке с ними выступай, волной перекатывается туда и сюда, куда лишь ткнет мой перст указующий. Один только несмышленыш дудит не в дуду, ну да кто его слышит. Понемногу, я начинаю чувствовать себя голубиным господом богом. И, так же, как и господь бог человеческий, прихожу в ярость от того, что при всем моем могуществе, при всем благолепии картины и верноподданничестве народа, при всем его миролюбии, задорной сноровке и влюбленных глазах, основная задача так и проваливается с треском.

лакмусовая подтирочная бумага

Свежая поросль медицинских кадров – это вам не чеховский фельдшер Сергей Сергеич.
Уже с порога, в приемном покое, симпатичная девушка в голубеньком костюмчике элегантно извлекает из кармана прибор, раздобытый, видимо, у марсиан, и направляет Лильке на лоб светящуюся зеленую точку. Через пару секунд дисплей –пик-пик - докладывает температуру тела. Фантастика.

Через полчаса я, правда, буду растерянно озираться в известном месте в поисках туалетной бумаги. Но.. Ой, да оставьте же ваш вечный пессимизм!.. Что там значит какая-то туалетная бумага рядом с техническим прогрессом.

Молодой доктор войдет в палату, и вежливо поздоровается. Перед этим я вижу в стеклянную дверь, как он моет руки в рукомойнике, прежде чем войти. Аа, Антон Павлович, каково?)

- Как себя чувствует ваша девочка?

И он задаст еще много вопросов, нисколько не торопясь к выходу. А после каждого моего ответа непременно добавит:

- Может быть, есть еще какие-нибудь проблемы?

Маркетинг нынче впитывается с молоком. Вы довольны работой нашей компании?

- Да, доктор, - говорю я наконец еще одну существенную вещь. – Нас не покормили ужином.
- Хм.. Ну, это понятно, - говорит доктор, вовсе без паузы на раздумья. – Ведь вы прибыли ближе к вечеру, и на вас никто не рассчитывал.
- Да? - спрашиваю я. – Это, видимо, первый случай в вашей больнице, когда пациент прибыл уже после обеда..

- Нуу.. Я вас понимаю, - задумчиво глядит доктор в даль занавешенного окна. – Однако, это не относится к существу вопроса.
Потом у него заиграет раскатисто что-то в кармане, он вытащит оттуда лопату смартфона, откинет кожаную обложку, приставит к щеке, и с озабоченным видом удалится . И, понятное дело, вовсе не ужин нам организовывать.

Утро в палате. Скрежет отворяемой двери.
-Мочу удалось собрать?

Дубль два. Скрежет отворяемой двери.
-Стакан где?

Дубль три. Скрежет отворяемой двери
-Омлет на завтрак будете?

Дорогой Антон Павлович. Вы зря профукали всю вашу бесценную жизнь, спустили ее в клозет. Прошло сто лет с хвостом, но все эти ваши выкрутасы с русским языком, вроде «не изволите ли вы», «достопочтенный господин» и прочая фигня - так никому и не пригодились.

Вздыхаю, и начинаю со скуки работу..

- Омлет будете?
- Доброе утро.
- Доброе. Омлет будете?
- Как прошла ночь?
- Какая ночь? Я про завтрак спрашиваю вас.
-Мы ночью неплохо спали, как ни странно.
- Есть еще овсянка.
- Отлично. Давайте и овсянку.
- Омлет или овсянку ?
- Ну, давайте и омлет.

(Для первого сеанса прогресс просто удивительный. Во все последующие дни женщина будет охотно здороваться, а поскольку это первый человек, который утром входит в палату, то и весь день катится дальше уже как по накатанной)

Выхожу в коридор разогреть Лильке завтрак в микроволновке. На посту стайка медсестер, о чем-то болтают неторопливо. Подумал-подумал, да и говорю в голос кошмарную фразу:

- Доброе утро.

Спины вздрогнули, притихли, обернулись, ответили мелкой дробью вразнобой.

Нет, наверху у нас более-менее все в порядке. По дорогам ездят мерседесы, стеклянные дома растут в небо, гранитные бордюры на центральной улице, подвесные клумбы в интерьере. Мужчины ходят в костюмах и при галстуках, женщины на шпильках. С верхними ступеньками в нашем зиккурате все хорошо.

Вот только нижних ступенек в нашей лестнице нету.

Сдается мне, что все дело именно в этих нижних ступеньках. В пренебрежении базовыми потребностями человека. Провал в доброжелательности, элементарном наборе слов, элементарном наборе продуктов, элементарных салфетках на столах, элементарной туалетной бумаге. Мы строим колосса без ног, пыжась удержать на весу его растущее монолитное тело.

Интересно, бывает ли какая-нибудь бумага, дешевле туалетной?


- Вы все еще кушаете?.. Давайте я пока гляну ваш катетер, - ворвался в палату очередной метеор. От наклоненной головы пахнет пепельницей, но на ногтях маникюр по высшему разряду. У Лильки ложка во рту, а тетенька уже ей бинт разматывает. Достаем ложку, включаем сирену.

Ндаа.. В общем, Антон Павлович, нужник мы уже успешно перенесли из-за угла прямо в помещение. Не надо чопать к нему в калошах по грязи, пристраиваться над головокружительной дыркой. Кафель, свет, водопровод, отопление, канализация – все как надо. Еще сто лет - появиться в нем и подтирочная бумага, непременно появится.