lilkindad

Categories:

Родительский день на зоне - 2

Когда процедура закончена, нам дают знак, и мы идем к воротам первой сетки.

Отступление. Я не могу написать законченный текст, потому что много других дел. Уже второй месяц болеет Лилия, мы живем на даче, сражаемся с прелестями жизни на целебной природе, крадём в лесу ёлки, топим печь, готовим еду, раздобываем воду, а по выходным прячем в рукавах крамольный флаг и электричкой ездим в город, словом — времени мало. В последнее воскресенье нас взял в кольцо ОМОН, хоть мы и не шли в колонне, но мы чудом вырвались. И не забываем нашу спортивную жизнь. В общем, описание событий выходит рваное.

Конец отступления. Когда процедура закончена, нам дают знак, и мы идем к воротам первой сетки. Когда все родители, держа в руках сумки с едой, выстроились, то начальник начинает инструктировать, как себя вести. Это важно, если мы хотим, чтобы родительские дни были и впредь. Это уже не первый инструктаж, но тут, видимо, лучше всего знают, что повторение — мать учения.

Начальника почти не слышно, потому что сетчатые ворота у него за спиной начинают с лязгом раздвигаться. Железо, ограждения, наблюдение, запоры — это самое характерное, что отличает зону от цивильной жизни. В сочетании со стерильной чистотой. 

Начальник морщит щеки и подаёт кому-то  жест. Ворота останавливаются на половине, замирают. В наступившей тишине мы слышим о том, что еду сейчас надо будет оставить в специальном месте, и пройти на торжественную линейку. Потом он повторяет все то, что написано у нас в информационных листках, снова подает жест, и ворота громыхают теперь уж до победного конца. Пошли.

Я иду по асфальтированной дорожке, огибая высокие заграждения, и вспоминаю, как увидел своего ребенка тут первый раз, на самом первом свидании.

Мы приехали тогда с его мамой, чтобы передать передачу. Я был в качестве водителя, а у мамы было задач целых две: передачу передать и на свидание попасть.

Передача передачи — процесс долгий. Надо выгрузить все из сумок на столы — а это пятьдесят килограммов еды и вещей — и разложить по темам: колбасы, конфеты, мучное, конфеты, макароны, гигиенические принадлежности, носки-трусы и прочая мелочь. Записать каждую позицию в специальный бланк, и в двух экземплярах. Указывая количество, вес, название и производителя. На это уходит примерно час. За этот час рождается идея — может, пойти на свидание вдвоём? Мы спрашиваем у человека за низким окошком, где видны видны только рукава в камуфляже и ладони в перчатках, которыми он ощупывает пакеты и протыкает колбасу, развинчивает бутылки с шампунем и гелями, взвешивает. Человек в голос злится, говорит, что такие вопросы надо решать заранее, но постепенно его отпускает, он куда-то звонит, а потом дает листок, чтобы написать заявление.

Тут вопрос такой: не от человека в окошке или от меня зависит, состоится ли свидание. Потому что с просьбой о свидании должен обращаться осужденный. И вот теперь где-то там, за стенами и заборами, завертелась карусель: понесли подписывать бумагу начальству, пошли к осужденному, чтобы он написал такое заявление, и никто, тем более я, не знаем, захочет ли сын этого свидания. Примерно за год до этого я приезжал на свидание, разрешенное судом, в Жодинское СИЗО, еще до этапа в зону. Но тогда человек в окошке вернул мне паспорт и бумагу, сказав, что сын отказался. Мама пошла, а я долго сидел в курилке напротив железных тюремных ворот.

Время тикает, я тусую пакеты с едой и вещами, записываю в бланк, пододвигаю по жестяному столу к окошку, жду ответа. 

Ок, говорит начальник. Вам разрешили на свидание обоим. После всех процедур мы проходим на территорию, идем через эти же раздвижные ворота, идем вдоль забора, и вдруг мама Семёна говорит — «Вот он!»

А я — не вижу. Пусто. Пустое неподвижное пространство, ограниченное заборами и бараками. Ветер носит по промороженному асфальту белую снежную крупу

«Да вот же он!» — показывает кивком.

И вот да, теперь вижу. Тёмную застывшую одинокую фигуру на углу, где у забора загиб. Застывшую в столб, в изваяние. И только белое лицо в просвете между синей робой и черной кепкой выдаёт в столбе человека. Ах, да, потом я заметил еще и сумку с передачей у ног. Мы не дошли до него. Начальник провел нас в дверь, которая была по курсу раньше. Привел в комнату, усадил за стол. Наступила тишина. И только через несколько минут послышалось движение в коридоре, лязг дверей, шорханье штанов и рукавов охранников, и вот — то застывшее изваяние, что было у излома забора снаружи, вошло в комнату живой человеческой фигурой сына. Казенной, незнакомой.

***

Теперь все иначе. Сияет ещё крепкое августовское солнце. Пестрая толпа родителей огибает тот самый угол, и дальше я вижу над головами вывеску «Школа», нарядных людей на крыльце, микрофоны на ножках, попа в черной камилавке, а справа и слева от крыльца — по две шеренги тёмных застывших фигур заключённых.

Мы подходим ближе, начальник что-то говорит, но я не знаю что — я ищу глазами сына, в этих одинаковых серых рядах. Приходится перебирать по одному, вглядываясь в каждое лицо, потому что на вид — все одинаковые. Первый ряд слева — нету. Первый ряд справа — нету. Второй ряд слева рассмотреть сложнее, потому что некоторые прячутся за фигурами товарищей, но примерно в середине я его нахожу. Машу рукой, что мол узнал. Он улыбается в ответ едва заметно.

Приветственное слово начальства, потом чья-то родительница с изрядно придурковатым энтузиазмом произносит благодарственную речь в стиле «тут созданы все условия для разностороннего развития личности!!..», хочется плюнуть, да асфальт слишком чист. Потом проповедь попа и окропление водой, потом короткий уличное выступление заключенных. Они выходят на крыльцо к микрофону по четыре, каждый произносит заученное и отрепетированное. Да-да, вот и Семён выходит, читает в свою очередь какое-то четверостишье. Все хлопают. Кажется, в этот момент не только хлопают, но и смеются, потому что стишок кончается смешным « ..а пень — он и в Бобруйске пень». И я смеюсь, тем немного истерическим смехом, который можно позволить себе в месте, где смех кажется грехом.

Дальше происходит неожиданное — начальство говорит, что теперь все те, к кому приехали родители, могут идти в актовый зал, а все остальные — ну, не помню куда. Немного погодя я, конечно, подумаю, насколько это все же бесчеловечно  — позвать на линейку осужденных, которых больше ста, и вот так вдруг разделить их на счастливчиков, к которым приехали, а их человек двадцать, и на остальных, к которым нет. Родители устремляются к ломающимся, рассыпающимся шеренгам, ищут своих, пробираясь сквозь растерянных, словно сдувшихся, не своих. Куда деваются не свои - я не знаю, я пробираюсь через этот лес к своему. Нахожу, подхожу, обнимаю. Фантастика. Синяя хрусткая роба под ладонями на спине.

 Мы берём его за руки, я и Лиза, и идём куда-то, куда влекут, в гудящей толпе, оказываемся в актовом зале. Садимся, там зеки выступают с песнями, но пока все это длится, можно прижаться плечами, можно шепотом поговорить

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded