lilkindad

Category:

Пытки

Не знаю, как другие, но лично я каждые полчаса тыкаю в новости. Нет, я не ищу новостей о чём-то сказанном президентом — для меня он человек вчерашнего: великий, но теперь уже комичный, жалкий, но уже не интересный, не совсем потухший, но определённо . Пусть даже и опасный в своем фиаско.

Не ищу новостей о перипетиях избирательной кампании, об общем исполкомовском «одобрямсе» и курсе на новые фальсификации — всё это старо, как басня о ноевом ковчеге. Это люди из той же провонявшей упряжки, уставшие, потерявшие ориентиры, жадно вдыхающие воздух, и им пофик,что им в нос пердят, глотнуть бы хоть чего, только б не сдохнуть.

 Не ищу новостей вообще, кроме тех, что о задержанных людях, которые в СИЗО, в РОВД, и вообще непонятно где.

Просто потому, что понимаю, что такое полчаса пытки. 

Не сутки, не пятнадцать — а полчаса.

Пытка в смысле отрезанных грудей Зои Космодемьянской, или в смысле хирургических инструментов на столике в кино про Штирлица, или в смысле  испанского сапога или дыбы - о нет, я не про это. Я не про пытки ради укрощения строптивых или каких-то идей  — я про пытки ради самоудовлетворения.

Впервые я столкнулся с пыткой, когда мне было девятнадцать с небольшим. Трое сержантов кинулись мне наперерез, когда я, завидев их, пытался убежать с «гражданской зоны». Секретная военная часть по одну сторону шоссе, а «гражданская зона» — по другую сторону шоссе. Обе стороны огорожены трёхметровым забором, чтобы не сообщаться, а между ними асфальт.

Недовольство тех, кто за трёхметровым забором военной части, было в том, что попросту хочется жрать. Ходишь голодный, при полном непонимании с чего это так, если ты тут, посреди казахстанской пустыни, в ста километрах от ближайшего населённого пункта, в трёх тысячах километров от мамы и папы, и вроде как призван защищать великую родину.

Трехметровый  забор, что через шоссе, ограждал «гражданскую зону» — место, где была офицерская столовая, и где можно было купить булочку. Ни водку, ни гашиш, ни женщин, а просто вожделенную булочку за восемь копеек, румяную и с изюмом, такую, как два года назад покупал в школьном буфете.

Сержанты кинулись наперерез, и вот самый ловкий из них подставил мне подножку, примерно за три метра до вожделенного забора, отделяющего рай, где я был, от ада, куда я убегал. Кубарем прокатился я по асфальту, содрав до крови плечи и колени, потеряв способность к бегу или сопротивлению.  Меня встряхнули и потащили, стирая носы ботинок, под белы ручки в караулку.

Я не помню, как она, караулка, выглядит снаружи — светило яркое южное солнце в глаза. А внутри это был серый бетонный бункер, где свет — только пара лампочек под железными дырчатыми колпаками.

Начальником всей этой службы был подполковник Король (вот ведь дал бог фамилию!). Он встретил меня радостно, обматерил от макушки до пят, и распорядился, куда  определить. Меня определили в общую камеру, как нарушителя не очень злостного.

Общая камера представляла собой бетонный  параллелепипед,  примерно  три на два. Крашенная охрой железная дверь открывалась вовнутрь, над дверью была железная решетка, через которую поступало немного электрического света. Через пару минут глаза привыкли, и я рассмотрел человек десять, кто уже был тут.

Время пропало. Запах потных тел вскоре перестал разъедать ноздри - не до этого. Вот присесть на бетонный пол и вытянуть ноги — это да, это дело. Прошло не знаю сколько времени, но вот  вытянуть ноги оказалось возможным только тогда, если положить их на кого-то другого. Исчезли клановые признаки: дед ты или жулик — не важно. Важно, что полчаса ты уже полулежал, вытянув ноги, а теперь вставай, дай место другому. Может день, может ночь — всё это пропало, времени нет. Спи, опершись спиной на бетон стены, если повезло, а не повезло — так стой, подпираемый чьей-то грудью сзади, чьей-то спиной спереди. Пока не лязгнет дверь, что приведет к изменению  положения всех.

Камера наполнялась. Время от времени я впадал в забытье от недостатка воздуха, от полутьмы, от шока всего этого приключения. Из полузабытья выводил разве скрип железной двери, которая открывалась вовнутрь и, волей-неволей, вызывала движение в пространстве камеры. Вталкивали ещё одного бедолагу. Я не знаю, сколько было времени, был ли день снаружи, или была знойная южная ночь, но вдруг стало ясно, что дверь вовнутрь больше не открывается. Все запертые стояли, прижавшись друг ко другу, мы подняли всех, кто лежал, но сколько бы не кричали снаружи кавказским акцентом наши охранники, дверь не открывалась настолько, чтобы можно было впихнуть еще одного.

И тогда нам сказали выйти наружу. Хотя протиснуться в щель было нелегко.

Помещение снаружи камеры тоже было бетонным. Снизу, сверху и со всех сторон. Ни окошка, ничего. Ничего, что давало бы надежду. Только тёмные коридоры в разные стороны.Несколько развязных чеченов ( их обычно и ставили руководить в таких делах, потому что физически они сильнее, а умственно и душевно - тут простите уж мой навязанный извне расизм) 

Дальше был конкурс на то, кто лучше выполняет приказы. Мне, человеку, который уже окончил первый курс БГУ, который, разочаровавшись, забрал документы и поехал поступать в Москве в МФТИ, пролетел и пошёл поступать в МГУ, не поступил, но поступил в Московский авиационный институт, но, по возрасту тут же отправившемуся в армию, было странно слушать приказы парней, вчера ещё спустившихся с гор, не говорящих-по русски, но говорящих на непонятном мне языке, а ро-русски на «удовлетворительно» научившимся произносить: «взял бегом тряпку соси пол». В общем, у меня получалось, видимо не очень, и селекция определила меня в штрафники. Из общей камеры меня перевели в «цветную»

«Цветная» камера — это попросту такая же, только на полу лежал мешок с зеленым «колером» — порошком, который добавляли в те времена в белую краску, чтобы подзеленить. Мешок лежал тут давно, возможно — много лет, он был приплюснут чужими задницами, потому что был единственным возвышением на бетоне пола, местами быт отполирован, бумага в верхней части истерлась и залоснилась, колер затвердел, замумифицировался, поблескивал  в свете желтой лампочки, той, что за решеткой под потолком, и рассыпался в гранулы и порошок в той части, что ближе к полу.

Были и другие камеры, ведь фантазия людей, которым дана власть и сила над физической и духовной жизнью других людей, очень подвижна. Например, в подземельях «караулки» была ещё « мокрая камера». Что там было - я смутно догадываюсь, но побывать там мне, к счастью, не довелось.

Чуть выше я сказал « в подземельях», но на самом деле это не так. Это была обычная пристройка к обычному дому, возможно — попросту к какому-то общежитию. Там ходили вокруг и жили обычной жизнью обычные люди, мужчины и женщины, спешащие по утрам на работу, вечером забегавшие в магазин, они входили в свои двери и выходили из своих дверей, перекидывались словами, развешивали на веревки стиранное бельё. Пытка не в том,  что я дышал зелёной взвесью, а в том, что я дышал зелёной взвесью всего лишь в каких-то пятидесяти метрах от обычной жизни, где шутят, ругают или хвалят детей, вернувшихся из школы, ссорятся или занимаются сексом, пьют горькую или пишут научные работы по теме космонавтики.

 И только одна дверь в этом доме вела в Зазеркалье,  в серый бетонный каземат, который освещался желтой электрической лампочкой, куда не проникали звуки, куда не проникал свет, куда не проникало право и закон. у входа стоял ЗИЛ-130, личный автомобиль пополквника Короля. Подполковника ценили и уважали в округе, поскольку мужчина видный и с чувством юмора. Закон творили три или четыре парня, сытые и довольные жизнью, подаренной начальством, с закатанными рукавами, с пугающим акцентом и другими, совсем иными, чем у меня, жизненными ценностями. Они целовали друг друга при встрече, хлопались ладошкой в ладошку, а когда открыли дверь моей «цветной» камеры, чтобы выпустить, то дружно ржали с меня, придурка с зелёной кожей, с зелёными волосами, сплёвывающего зелёными слюнями, сморкающегося зелёными соплями, и похлопывали по лопаткам, выбивая из ни х зелёную пыль. Принять от них свободу — это тоже было пыткой.

В общем, это не про кино про Штирлица. Пытки — это тихая и методичная работа по вытравливанию из человека его потребности съесть непременно булочку с непременно изюмом, его потребности смотреть на небо с радостью, а не с вожделением, дышать воздухом как дышать, а не как украсть. Пытка — это способ заставить разочароваться в своих устремлениях. Способ вынудить предать и продемонстрировать всем своё предательство. 

Пытки — это мастерство, возрощенное в 37-м году и бережно перенесенное в наше время людьми, которые в том 37-м вдруг вычленились из других, много лет оттачивали это искусство, в 53-м затаились, продолжали плодиться, продолжали совершенствоваться в методах и маскировке, предложили свои услуги власти, совершенствовали умение вползать в кресла и удерживать эти кресла, раздавать права, поощрять званиями, обносить ограждениями из колючей проволоки. 

Не верьте людям, кто вышел из-под пытки с изменёнными идеалами, это — не их идеалы, это то, что им навязали пыткой.

В такой среде я живу, и оттого каждые полчаса меня тянет посмотреть новости — не выпустили ли кого-то, кто под пытками каждые полчаса.

Error

Anonymous comments are disabled in this journal

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded